?

Log in

No account? Create an account
             В 2003 году болгарское издательство "Славена" (г.Варна) выпустило двуязычный сборник поэта Олега Чухно, на болгарском и русском языках "На шаг от эшафота". Это был второй и последний прижизненный сборник поэта. Болгарский поэт, переводчик, критик и бард Владимир Стоянов явился также автором предисловия к сборнику:

            «И МЫСЛЬ РОКОЧЕТ ВЕТРОМ МОЛОДЫМ»
 
            "С каждым днем все труднее становится говорить и писать о поэзии и о культуре в целом. Вседозволенность, обеспеченная большими деньгами, стала править миром. Она полезла, увы, и в святую обитель духа, стала влиять на формирование наших вкусов. Торгаши не только положили руку на храмы искусств. Они безвовратно уничтожают и оскверняют их своими дикими культовыми оргиями. Какая ирония судьбы! Слово, такое могучее когда-то, сегодня униженно молчит в покосившихся скрипториях души, в совершенном бессилии огородить себя от поползновений всбесившихся сил Гоги и Магоги. И лишь изредка, в мерцающих просветах, наши мысли ищут себе прибежище, причал и новые горизонты, чтобы двигаться дальше и чтобы дороги этой не было конца. Каждый из нас является адмиралом великой флотилии, сам того не осознавая. В пьесе собственной жизни все мы выступаем в главной роли. Посмотрите на эти травы, на этот клен, возвышающийся над ними, посмотрите на этих мух и муравьев, ползающих по вымирающим стволам деревьев, всмотритесь в солнечные лучи, похожих на подгоняемые ветром пчел, всмотритесь в белую пену недосягаемых облаков, и вы убедитесь в этом. Доверьте ваши мысли и тело интуиции, зову своего сердца. И тогда вы услышите голос камня, вы ощутите спасение голубой кровью в венах и почувствуете себя ваятелями собственной жизни. Этому нас учат стихи Олега Ивановича Чухно,  звучащие непредубежденно, искренне, просто, строго, но вместе с тем эзотерично и возвышенно.
            Олег Иванович Чухно родился в 1937 году, в Ростове на Дону. С самых ранних лет остается без родителей. Окончил сначала Суворовское училище, а позже и Киевское высшее инженерно-радиотехническое училище. В 1964 году оканчивает филологический факультет МГУ, по специальности английский язык и литература. Он живет в Краснодаре и Москве. Работает преподавателем английского языка, а также и строителем. Впервые был опубликован в газете «Литературная Армения» в 1968 году, потрекомендации Пауйра Севака. Его талант заметили Н.Асеев, П.Антокольский, В.Берестов, Г.Фадеев, И.Ростовцева, А.Филимонов и др. Почти непечатавшийся когда-то, сегодня Олег Чухно превратился уже в литературную легенду. Подтверждение тому томик его стихов «Стволы и листья», вышедший при поддержке Международного сообщества писательских союзов и под редакцией Инны Ростовцевой, Москва, 2002.
            «Олег Чухно – новая, ни на кого не похожая, творческая индивидуальность. Эстетические отношения поэта складываются с незнакомой нам в социальном отношении действительностью, трагичной до предела, где катастрофа –  «нормальная» среда обитания и человека, и поэта, и всего живого, и все-таки преображенной с помощью образа – в сторону движения души, в сторону добра… Образ – сердце этой поэзии, но не затверделое: потому он влажен и мягок; тепл и чувственен; им поэт видит, и потому его великолепное живописное зрение столь человечно. Это относится и к образу мира, и к образу природы, которая у Чухно как бы рождается вместе с формой – так она художественна, – и к образу России…» (Инна Ростовцева)
            «Мне кажется, Олег Чухно – поэт не современный, вне-временной…
            Стих его довольно строг, порой даже аскетичен, и, что отнюдь не в традициях современных звонкогласных муз, не расцвечен всеми красками звуковой палитры.Строфика предельно упрощена, и даже рифма зачастую весьма приблизительна. Но при чтении не замечаешь этого, потому что вся экспрессия смысла скрыта в сжатом, как пружина, образе. Это как у Рембранта: скупость краски означает лишь сдержанность натуры, а в сердце – любовь великая… Лирический герой Олега Чухно – центр обозримой Вселенной, но не потому, что она антропоморфна. Нельзя подмять под себя Божии законы; прорасти их мудростью, прочувствованным согласием – вот истинная задача со-зидателя». (Геннадий Фролов)
            «Поразили меня стихи Олега Чухно, конечно не только тем, что за каждой строкой стоит пережитое… но прежде всего той высочайшей степенью свободы, которая дается лишь подлинному таланту, она его судьба и крест, а значит, – высочайшей ответственностью, болью за все, что происходит с людьми… Какое пирщество метафор, буйство красок, раблезианское упоение жизнью в стихотворениях «Третья Речка Петухи», «Мир по колено»!.. Олег Чухно видит мир не так, как мы». (Алексей Филимонов)
            Вышесказанное является дополнением к портрету автора, а также более масштабным обощением его поэзии. Наделенный исключительной тонкостью и интеллектуальной сосредоточенностью, Олег Чухно – как необратимо утопающий закат, и вместе с этим, – как вольный ветер, надувший свои Иерихонские трубы над загадочным Кавказом и широкой русской степью. Неподвластный никаким догмам и рамкам, он сам дух провидения, восставший из земных недр, чтобы напомнить о себе, о своем отвоеванном праве на существование под этим небом. По мироощущению и философии он дитя Вселенной, но посудьбе своей, по жизненной доле, увы, изгнанник. Удивительно похожий на Дон Кихота, автор направливает копье своих стихов и Росинанта своей воли на вызов прагматическому миру, чтобы доказать, что святой источник духа и живая вода слова не выдумка, а священная тайна, священный Грааль, стоптанный богохульством вещизма: «Что значит вещно жить и вечно жить, И прятать солнце в бесконечном платье?» («Я спрашивал себя…») В полном созвучии с вышесказанным звучат и слова бессмертного рыцаря: «Я, Санчо, пришел на этот свет, чтобы жить каждодневно умирая, а ты – чтобы жить каждодневно жуя». Эти слова могли бы послужить актуальной и очень удачной вербализацией экзистенциальному жесту Олега ивановича, а также вызовом и оценкой преуспевающих словесных плутов и плутовок. Горе тому, однако, кто ни разу за свою жизнь не сходил именно так, чтобы прозреть то, другое, невозможное на первый взгляд, но единственно живое лицо мира и жизни. Но оставим всех этих Санчо-Пансов, герцогов и герцогинь, духовных менторов, владельцев постоялых дворов, проституток и прочих героев романа Сервантеса в покое. Бог с ними! Они сами когда-то станут умолять рыцаря повести их к горизонту – за пределы обстоятельств и вещей. А до тех пор все останется в тени слов. У кого глаза – пусть тот увидит, у кого уши – пусть услышит!
             Этот достойный человек, настоящий король духа, все время идет по лезвию проблем,
буквально в двух шагах от эшафота. Он просто любуется противоречивым и полноценным мирозданием, далеко от толпы, от пустословия велеречивых уставов и речей. Олег Чухно не выступает судьей бытия, а просто старается его понять и врастает в нем, открыв извечный мир маленьких непреходящих ценностей, живую воду духа. Так выразительнее всего мы могли бы проиллюстрировать судьбу его лирического героя. Поражает пантеистичность и драматизм его стихов. Этот глашатай совести человеческой, этот предвестник зари с предельной ясностью и простотой мысли и собственного голоса, этот влюбленный в жизнь человек, разговаривает с нами на самом трудном, но и самом понятном языке – языке сердца. Будучи незнакомым с ним лично, он доверяет нам свои стихи, доверяет как своим друзьям. И делает это оттуда, из лабиринта Северского психо-неврологического интерната в Краснодаре, где находится и по сей день. Логично и тихо. А для всех нас, жителей Земли, остается открытым вопрос: Неужели надо сперва кого-то или что-то потерять, чтобы оценить его потом по достоинству?"

            Слова Владимира Стоянова оказались пророческими: Олег Чухно трагически ушел из жизни, и только теперь его творчество получает должное признание.

            Название билингвистической книги взято из стихотворения Олега Чухно:

Под слоем пепла еле алый жар,
Пронзили ночь стремительные трубы.
И листья падают из-под ножа
Сырого ветра – темные, как губы.
 
Я сделан мерою твоей судьбы,
Закручен по неведомой орбите,
Где в каждой точке жизни только ты
Навеки вбито.
 
Над слоем пепла блики облаков,
Летящий лес, сомкнувшийся в движенье.
Он сопряжен с твоею темнотой,
Нашедшей истинное выраженье.
 
Не думая, не плача, не моля, –
Бесцельная забота.
Брожу по миру с видом короля –
На шаг от эшафота.



           О Владимире Стоянове: http://vnevizm.liveforums.ru/viewtopic.php?id=138

           Владимир Стоянов родился 11.10.1959 года в городе Варна. Дипломирован по специальности болгарская филология. Член союза болгарских писателей. Его произведения (стихи, литературно-критические  и исторические статьи, бардовские песни и переводы) выходили в газетах, журналах и антологиях в Болгарии, России, Украины, Эстонии, Польши. Также звучали в радиопередачах и на телевидение. Автор поэтических книг „Если поверишь“ (1991 г.), „Бумажный змей из камня“ (1993 г.), „Нашествие трав” (1998 г.), „Небесный пчельник“ (стихи, переводы - двуязычные, вместе с Лидией Анискович (Москва, 2003 г.), „Часовня ветров“ (2005 г.), „Притча о дереве“ (2009 г.), "По воде ли писал" (2011).

           Владимир Стоянов - составитель первой книги со стихами болгарского символиста Стефана Тинтерова (Вен Тин) „Призраки“ (1994 г.) и первой литературно-критической монографии „Потому что я избранник. Творчество Вен Тина в контексте болгарской литературы“ (1996 г.). В книгу „Трилогия сердца“ (2006 г.) включены две предыдущие книги и диск с песнями на стихах  Вен Тина.
Редактор и составитель посмертного сборника „Я ищу вас во сне“ Фикри Шукриева (2011г.).     Перевел, составил и написал предисловие двуязычных изданиях „На шаг от эшафота. Поэзия Олега Чухно“ (2003 г.), „Обратное зрение. Поэзия Любови Турбиной” (2005 г.), „Лиловый мед. Стихи Варлама Шаламова“ (2011 г.).
            Его бардовские песни вышли на дисках „Славянский венок“ (2001 г.), „ Душа душе“ (2001 г.), „Азбучная молитва“ (2007 г.), „Весть“ (2009 г.), „Солнечные кресты“ (2010 г.), „ У дома“ (2011 г.)
            Владимир Стоянов лауреат премии года Союза болгарских писателей по литературной критике  и истории (2006 г.), награды "имени Георгия Братанова“ (2010 г.) в поэзии, премии „Варна“ (2011 г.) в номинации перевод. Он лаурет Шестой артиады народов России за оригинальную авторскую музыку, стихи и исполнительскую манеру в лучших традициях бардовской песни (2001 г.), международного музыкального фестиваля „Море и воспоминания“ и множества национальных конкурсов поэзии, бардовской песни и литературной критики.
           Живет и работает в своем родном городе.

 









К 60-ти экземплярам тиража книги был приложен компакт-диск с песней "На шаг от эшафота",  на стихотворение Олега Чухно "Под слоем пепла еле алый жар...", положенного на музыку и исполненного Владимиром Стояновым. Песня размещена с любезного согласия исполнителя и автора музыки.

ГЛАЗА ГРОЗЫ

                     Памяти Олега Чухно


От сиротства поэт
восходящий к Творцу.
Кто познает ответ?
Кто прижмётся к Лицу?

Слёзы дальше текут
в небесах и во тьме.
Поезд – мчащийся суд,
Смерть – распятье к зиме.

Осень, повремени.
Первозданность листа
как посланье прими:
– Твоя совесть чиста.

И сиренью грозы
из глазниц уходя,
полутенью застынь,
в полумраке светя.


 20 октября 2009

Алексей Филимонов

"Литературная Россия"

http://www.litrossia.ru/2009/43/04649.html
     АЗОВСКИЕ ЦАПЛИ
 
                         Олегу Чухно-Ямову

Он был не похож на поэтов,
Терзающих правду на ложь,
Летели зарницы рассветов
От чирка казенных подошв,

Что нес он по русской дороге,
Скользя, поднимаясь по ней
В мечты ледяные чертоги,
Во тьму гололедную дней.
 
На липкие жизни ковриги
Летят, как летят на пожар,
Герои снотворной квадриги –
Две мухи, сверчок и комар.
 
В пыли разлетевшихся храмов
Сквозь враний услышится гам:
- Поэт по фамилии Ямов,
Какую ты выбрал из ям?..
 
И рухнут октябрьские капли
На голые плечи калин,
И лапы поджавшие цапли
Взметнутся над речкой Убин.
 
                  26 октября 2009 года

Виктор Домбровский
 
Повествование о последних годах и днях жизни поэта Олега Чухно создано поэтом, председателем Краснодарского краевого отделения Союза Российских Писателей Виктором Алексеевичем Домбровским: http://krassrp.narod.ru/dombrovskiy.htm

Он был из немногих, кто навещал талантливого поэта и человека трагической судьбы в Северском психоневрологическом интернате.
Однако, драматическая судьба Олега Чухно на этом не закончилась.
Во-первых, до сих пор нет официального уведомления о причине смерти поэта.
Во-вторых, исчезли его личные вещи, а самое главное - рукописи, записи, заметки.

Безусловно, они должны быть переданы В.А.Домбровскому, а через него - Инне Ивановне Ростовцевой, издавшей в 2002 году, в Москве,  книгу стихотворений Олега Чухно "Стволы и листья. Лирика ХХ века".

                                                1.
 

       - Чуямов, - пронёсся крик дежурной сестры Ирины по коридору милосердного отделения интерната, - да куда же он подевался, старый хрыч, - добавила она про себя.

       -  Да он, наверное, в душе, - высказал предположение бывший судья Акопов, уважительно уступая дорогу Ирине.

        - Вы здесь, Олег Иванович, - настойчиво застучала медсестра в дверь с надписью «душевая», прикладывая к ней ухо.

        - Да здесь я, здесь, - послышалось из душевой, - сейчас выйду.

        Дверь открылась внутрь и оттуда показалась худощавая фигура старика с растрёпанной шевелюрой. Он был одет в спортивные штаны и майку. Через плечо свисало казённое вафельное полотенце, а на ногах пестрели домашние тапочки на босу ногу.

        - С лёгким паром, Олег Иванович, - произнесла сестричка, - там к вам приехали, ждут на проходной.

        - Я мигом, Иринушка, - заторопился опекаемый Чуямов, исчезая в своей двухместной комнате.

        Сестра вошла следом и молча наблюдала за своим пациентом

по отделению милосердия, где содержались престарелые и беспомощные опекаемые.

        Чуямову было семьдесят два, он находился в опасной зоне старожилов психоневрологического интерната, которых за глаза и не только насмешливо называли слепнями. Сначала аббревиатура Северского лечебного интерната звучала как СПНИ, но новый глав- врач добавил первый слог из прилагательного лечебный, чем и пре-вратил своих подопечных из старых пней в слепней. Он же полностью сменил команду фельдшеров и санитаров. На место престарелых, но знающих обстановку медиков среднего звена, пришли дюжие ребята, которым совершенно не шли врачебные халаты. Постепенно стали увольняться и знающие медсёстры. Их должности получали разухабистые сёстры, которых зажимали в тёмных углах интерната санитары, совершенно не стесняясь пациентов. Ирина была из их числа.

       - Олег Иванович, поторопитесь, - нетерпелива подгоняла она Чуямова.

        Увидев, что он не может дрожащими руками надеть клетчатую рубашку, она вспомнила о своей профессиональной обязанности и легко уняла его протестующую дрожь. Он улыбнулся от памяти  как его облачала по утрам в школу мама. Она работала в больнице, живя в квартале от неё. Там же служил отец, умерший от чахотки в сорок шестом году. Мама всегда была в белом халате и колпаке, который прятался в кармане халата и надевался на голову в пределах приёмного покоя. Надев на сына фуражку и шарфик, накинув на плечи лёгкое пальтишко, мама вела его в школу, а потом убегала в больницу. Вот и сейчас на его голову напялили вязаную шапочку, вдели ступни в босоножки и повели со второго этажа отделения на улицу, в сторону проходной.

       

Read more...Collapse )

 

        Он уже был готов сказать Виктору Дорскому: «Здравствуйте, дорогой вы мой» и радостно потрясти руку, как его прямо у выхода во двор интерната развернуло вправо и он упал на две ступеньки, которые не успел переступить. Яркая боль обожгла его правый бок и отдалась в бедре. Он пытался встать, но чьи-то руки подхватили его, и он оказался на скамейке, рядом с Виктором и Светланой. Чуямов всегда пренебрегал болью, и сейчас старался не особенно показывать её. И это ему удалось. Сладость любимого с детства лакомства, винограда, несколько утишила боль, да и треугольный кусок торта отодвинул её подальше, но к концу разговора, особенно телефонного с Инной, боль поглощала его всё больше и больше. Он позабыл сказать Дорскому, что Инна выслала ему бандероль с журналом «Юность», где опубликовали его стихотворения.  На старости лет, как будто в насмешку. Он плохо соображал из-за волнами накатывающей боли, его не радовали привезенные осенние вещи, бумага и конверты, карандаши, авторучки с блокнотами, даже шоколадный зефир, который он любил и без шоколадной глазури и с ней. Ему хотелось лечь в кровать и укрыться сном, чтобы позабыть всё случившееся с ним. Он односложно отвечал на вопросы Виктора, о знакомстве с Прасоловым и в тот момент, когда он ответил, что его убили его же друзья, он был оторван от земли и поехал за ворота интерната, даже не успев попрощаться со Светланой и Виктором Дорскими.

          Он не помнил, как его дотащили до изолятора на первом этаже, как раздели и наложили повязку на бедро, сделав обезболивающий укол в предплечье. Его мечта исполнилась: он уснул, внезапно провалившись в волосатую пропасть сна, в медвежьи объятья забытья.

 

                                                    3. 

         Место теракта, совершенного диверсионной группой Евгения Игнатова в октябре сорок второго года, заросло кленовым подростом и амброзией. Поэтому по дороге в Северскую Дорский пролетел на своём форде мимо невысокого памятника. Обычно он останавливался около места смерти двух братьев-героев Советского Союза, подорвавших в этом самом месте состав с фашистами, шедший из оккупированного Краснодара в Новороссийск. Поезд вез не только танки и бронемашины. То был танковый батальон, спешно перебрасываемый на побережье Черного моря, но не доехавший до места назначения в полном составе. Виктора Дорского упрекали за то, что он написал поэму о мнимом подвиге братьев Игнатовых. Поговаривали, их папа, комиссар партизанского отряда и будущий писатель, сочинил такую реляцию в Москву, в Центр партизанского движения, создаваемого в то же время в Москве, что его руководство поддержало награждение двух братьев, Евгения и Геннадия, высшими наградами. Когда поэма Дорского стала победительницей всероссийского поэтического конкурса и о ней написали московские газеты, а Дорского пригласили в Москву для вручения награды, ни одна газета Кубани, ни одно ТВ не сообщило о его литературном прорыве в столицу. Правда, зашел в его кабинет, а он тогда возглавлял писательскую организацию Кубани, писатель постарше, имевший доступ к архивам КГБ, и стал просвещать Дорского. Оказывается погибли в том бою не только два брата, но ещё один партизан, которого так не наградили. И вообще партизаны, с его слов, больше грабили немецкие колхозы и расстреливали тех, кто им отказывался подчиняться.

       

Read more...Collapse )

 

                                                 5. 

       Чуямов услышал голос врача и его огненное тело стало охлаждаться, сердце застучало ровно, дыхание избавилось от хрипов. Он открыл глаза, но улыбаться было некому. Он оглядел пустую комнату, привстав с кровати. На тумбочке стоял неполный стакан с водой. Он потянулся за ним, но смёл его дрожащей рукой. Тогда Чуямов откинулся на измятую подушку, уронил беснующуюся ладонь в разлитую воду и вытер ею лицо и губы.

       - Надо бы побриться, - произнёс он неведомо кому, ощутив недельную щетину на подбородке.

       Он снова упёрся взглядом в снежный потолок изолятора, от которого потянуло холодом. Он вспомнил, что сначала бритвенный прибор, привезённый ему, а потом и электробритву у него забрали дюжие санитары. Они же предложили ему махнуться новыми часами, туфлями и даже костюмом и рубашкой, привезёнными Виктором и Светланой. Постепенно его лишали всего: писательского удостоверения, присланных Инной журналов, тетрадей, авторучек, конвертов. Вокруг него возводилась непроницаемая стена, изредка разбиваемая приездом Дорских из Краснодара или письмом Инны из Москвы. Только сейчас он стал жалеть, что отказался от предложения Виктора и Светланы подыскать ему в Краснодаре или вблизи его интеллигентную женщину пенсионного возраста, которой было бы интересно совместное проживание с талантливым стихотворцем с неплохой пенсией. Но предложение поступило лет пять тому назад, тогда же ему было предложено хорошо полечить зубы. Но и от этого он отказался под предлогом влияния зубных операций на деятельность головного мозга. И кому теперь нужен беззубый лежачий старый хрыч с конвульсивно дрожащими конечностями. Его забытье прервал женский неприязненный голос:

       - Опять уссался! Ну ты посмотри на него! - говорила одна.

       - Да это он стакан опрокинул, - защищала пациента другая.

       - Так я его сейчас и остаканю, - зло выдохнула первая.

      Олег Иванович открыл глаза и прошептал:

       - Зачем вы меня разбудили?

       Его правая рука задёргалась под простынею, взгляд уставился в горящую лампу, растущую из потолка.

        - Сейчас сделаем укол, и ты, вернее вы снова уснёте.

        - Не надо меня колоть, мне уже лучше, - задыхаясь, шептал Чуямов.

       Но на его руку уже садилась крепкая попка медсестры. Её же руки в медицинских перчатках остановили дрожание плеча. Олег Иванович почувствовал забытое тепло молодого женского тела, чуть прикрытого ослепительным халатом, а беспомощная рука остро ощутила сквозящий жар сестринского тела в том самом месте, где соединяются женские и мужские начала, чтобы в безумстве зачатия вытолкнуть в жестокосердную жизнь нового страдальца. Чуямов был однолюбом, его любовная память поблекла от пронесшегося над его судьбой вихря, но яркие вспышки фантазий иногда озаряли его постаревший разум. В интернате было много молодых опекаемых женщин, с которыми за небольшие деньги можно было утолить любое желание. Система доступного удовольствия работала безотказно, почти круглосуточно. Однажды его взяли в оборот три любопытных товарки. Они спросили, почему он чурается их. Чуямов ответил, что любит одну женщину. Тогда они прижали его к стене беседки и со словами: «Сейчас мы посмотрим, чем ты её любишь», - сдёрнули с него брюки вместе с трусами. Их любопытство было удовлетворено, и больше к нему не приставали. Вот и сейчас он безвольно лежал под горячими чреслами молоденькой сестрички и не чувствовал укола, который делала ему в предплечье вторая сестра, постарше первой. Он только успел заметить, что яркая лампа, светившая ему прямо в лицо, стала медленно чернеть, уменьшаться и превращаться в огарок. Вместе с лампой погас потолок и он перестал чувствовать тепло белого халата.

     

Read more...Collapse )

 

К первой годовщине смерти поэта Олега Ивановича Чухно (1937-2009), на его родине, в Краснодарском крае, был установлен памятник на его могиле, усилиями председателя Краснодарского краевого отделения Союза российских писателей Виктора Алексеевича Домбровского и ценителями таланта поэта.



                        Я жив сознанием своим....
                                    Олег Чухно (Ямов)

№ 1 

Проснуться утром – новый день стоит,
Не обезноженный и не ослепший,
И так же праздно и бессмысленно бежит,
Не изменив привычке давней жить
И не заметив, что одним поэтом – меньше. 

Он был Поэтом – и остался до конца,
Сквозь сердце пропустив не время и не годы, -
Поток блистающей различьями природы,
Но мир не дал испить глотка свободы
И перекрыл струение лица. 

Проснуться утром – и внезапно осознать:
С твоей душой образовал он связь,
Ребёнок, Мышкин и последний князь,
За миг любви способный всё отдать, -
Безумный, чтобы миру сострадать. 

№ 2 

Теперь причастен ты земле могильной,
Опавшим листьям цвета спелой вишни.
Теперь свободен ты от зла насилья:
Психушки-мачехи не видно и не слышно.
Теперь свободен ты могилою своею,
Лишь души тихо движутся по свею.
Комар заплачет перед дальним сном
Иль птица, перепутав время, пискнет,
Иль ангел, пролетая над крестом,
Величье Бога на кресте оттиснет… 

Теперь никто не отберёт твой дом,
Где вечность вьёт гнездо – по образу и мысли. 

№ 3 

Роза. Помоги воспоминанью
Восстановить его живым,
Как шёл он утром, лёгкой ранью,
И был беспечностью родным. 

Роза. Помоги воспоминанью
Из дырявых вытащить карманов
Листик, щепочки и камни –
Радость светлую обманов. 

Дитя – поэт, как мир казнил
Его природу непростую,
За то, что страстно он любил
Тебя, любую. 

О Роза, прикажи воспоминанью
Явиться запоздало к покаянью.
Попов не надо. Фальши и притворства:
Его убили за талант упорства. 

22-25.10.2009

№ 4 

Я  смотрела в затверженный мир:
Был он пуст, безволшебен и сир,
Хоть бряцал миллионами лир
И мерцал славословьем могил, -
Без тебя был беззвучен, постыл. 

И когда закричала от злой пустоты,
Выпал иней кровавыми сгустками,
Бог шепнул мне, что это был – ты,
С непритворными русскими чувствами, -
Плакал сердцем. В день сороковин, -
Никто не вспомнил, что ты – божий сын. 

Придёшь ли ты ко мне за поминаньем.
Или исчезнешь из судьбы навек?
Иль я приду к тебе за подаяньем
На свете том, где остановлен бег
И виден человек? 

17.11.2009 – 22.01.2010 

№ 5 

В воспоминании – тебе не жить:
Там от меня тебя относит.
В воспоминании – тебе не быть,
Ты свой лишь сердцу на износе, 

Где ощутил последнее родство
Природы женщины – с твореньем…
Из беспредельности приходит естество
Дорогой тёмного влеченья.

Дикорастущее, полно избытка жизни.
Ты презирал пустые знаки.
И видел на полях измученной отчизны
Всю ту же кровь – непролитые маки. 

20.11.2009 – 01-02.01.2010 

№ 6 

Вышел месяц из тумана голубого.
Вынул ножик из кармана бокового.
Оглянулся – никого! – и произнёс он грозно:
«Буду всех считать¸ но только порознь,
Всех считать, но не тела, а души –
И не всех ушедших души – лучших.
Вижу: вот одна над краснодарским краем
Вьётся, мечется меж адом и меж раем,
По-над Северской станицей, где томили,
Под Азовскою, где скрытно схоронили,
В яму сбросили, неглубоко, кривую,
Убин-речка видела такую.
И сказала правду мне Убин:
«Человек был заживо убит.
Дух его, так рвавшийся к свободе,
Не нашёл упокоения в природе,
Потеряв однажды милую свою,
Ты нашёл её в заоблачном краю:
Там светилось золотом колечко –
Слово, обронённое сердечком:
- Загляни, любимая, в ту воду –
Станет память умудрённей год от году.
Перед нежностью поэта меркнет мир –
Без неё он – слепок мёртвых лир». 

Выйдет месяц из тумана голубого
Посчитать поэтов что у Бога:
Мало их, всё меньше для считалок,
Но всё больше, Боже, жалко, жалко их!.. 

01.01.2010 

№ 7 

Прощай! За околицей цикла
Мы встретим, обнимем друг друга,
И странно засветятся лица –
Мы выйдем из круга
Дурной бесконечности. Полно,
Дурачила нас и губила!
Мы станем по стойке: «Вольно!»,
Как никогда не было.
Жизни мы скажем – вольно,
Сердцу шепнём – не больно,
Смерти ответим – полно,
Признанием нас обносить!
И кто-то, невидимый гений,
Даст в руки нить сновидений –
Не расставаясь, – нам быть! 

02.01.2010

Литературный институт им. Горького.

Выполнила: студентка 4 курса очного отделения Котова Светлана
Руководитель творческого семинара: Инна Ивановна Ростовцева

Каждую четверть жизненного отрезка человеку нужно отмечать честностью. И если, по средним подсчётам, я проживу 80 лет, то честно мне нужно говорить… -  сейчас, в продолжение своих двадцати. Если 20 лет рассматривать, как приличный срок, то и его можно подробить. Так, получается, что я была честна с собой и окружающими:

- в 5 лет – да, пожалуй, что так. Дети честны. Но я лет в 5-6 впервые поняла не то, что необходимо говорить всем и всегда правду, а то, что врать нехорошо. Поверьте, опыт у меня был, более того – меня никогда не раскусывали. В крайнем случае, я стояла до вечера в единственном свободном углу дома, но не признавала себя виновной.

- в 10 лет – точно да! Ибо теперь я твержу, что не вру с 12-ти. В данной четверти прожитого я подвела итоги и стала «другим человеком». Врать было больше не нужно, жить стало легче. Место непоколебимого детского вранья заняла фантазия и сотни изрисованных альбомов.

- в 15 лет – соответственно. Последние классы средней школы. Меня ждала взрослая жизнь. Врать было бессмысленно.

Ну, и теперь, когда мне 22 полных года, я стараюсь писать честно, но тот детский отказ от крупной лжи даёт знать о себе. Поэтому в тех местах рецензий, где не могу солгать, начинаю фантазировать. Представляю, что было бы, если… Почему не пишу правду, не открываю людям глаза? – не вижу зла, не слышу зла, не говорю… Даже в этикетке на йогурте можно прочитать самую нужную тебе истину. Поэтому и плохих авторов и плохих стихотворений для меня не существует. Они все мне что-то дают, и я не вру и не вуалирую, когда пишу о впечатлениях, а лишь авансирую их возможное развитие.

Но, если, стихи нравятся по-настоящему – это же совсем другое чувство!

Критика, - если она не сводится к мнениям, зависящим от её прихотей и её вкусов, иными словами, не сосредоточена на себе, воображая, что занята произведением, - критика, выносящая оценку, должна заключаться в сличении того, что автор намеревался создать, с тем, что он создал в действительности.

Поль Валери «Об искусстве» (из «Тетрадей»)

Любимые поэты – это новые поэты. Они сами приходят к тебе: цитатами, именами, воспоминаниями. Литературная статья, выдержанная, с нужными маркировками и отсылками не расскажет о человеке, но расскажет о писателе. Коллега в худшем случае – отпишется, в лучшем – посвятит стих или упомянет в мемуарах. Но «некто», сам открывший автора, тот, кому его открыли (не без неземного воспомощенствования), заронит в тебя новое чувство. Сначала оно похоже на сомнение. Ещё бы! Почему этот «некто» так хвалит неизвестное имя? Откуда столько искренности на грани? Сомнение развивается до тех пор, пока не превратится в вызревший вопрос. Выбор, конечно, у читателя ещё остаётся, но терпения уже нет. Ты заражён. Ты это понимаешь. Начинается стадия поисков, узнаваний. Кто-то его помнит, кто-то с ним общался. А как же творчество, ведь именно оно должно было тебя заинтересовать? Нет, в начале пути стоял человек, за ним стояло слово. Интерес приходит после поисков. Неважно, какой он. Бывает же так – «просто интересно», без выводов, без подоплёки. Постепенно аморфный интерес сменяется положительной данностью – «тебе не могло не понравиться», ведь ты сам для себя выбрал этот путь, сам услышал голоса зовущие. Далее могут следовать критические метания: это произведение лучше, но другое честнее; здесь рифма интереснее, там слог более звучный. У каждого по-своему. Но так правильно.

 

Read more...Collapse )